Русские традиции

В ходе раскопок 1950-х гг. позднезарубинецких селищ Верхнего Подесенья, производившихся Ф.М. Заверняевым и А.К. Амброзом, были обнаружены керамические сосуды и их обломки с нанесёнными на них по сырой глине геометрическими знаками, представлявшими собой два варианта «раннеземледельческого культового символа – ромба с крючками» [Амброз А.К., 1966, с. 20]. Как писал Ф.М. Заверняев, «такие знаки … были встречены уже не раз, причём на Почепском селище имеется четыре такие находки» [Заверняев Ф.М., 1969, с. 108]. Символы известны во многих древних культурах, считаются индо-европейскими по происхождению и относятся к геометрическому чину, связанному с магией плодородия, сложившемуся, как полагают, во ІІ – І тыс. до н. э. Размещение подобных знаков на зарубинецкой посуде не носит орнаментального характера, напоминая, скорее, магическое нанесение символов. Следовательно, в 1 – 2 вв. н. э. на р. Судости этот геометрический чин был ещё жив, а символы имели отношение к идеологии «почепских» племён [Амброз А.К., 1964, с. 68].

Занимаясь семантикой орнамента на тканых рушниках, мы, безусловно, не раз обращались к работам археологов, впервые поставивших вопросы о символическом значении древних знаков. Материалы с близкой нам Десны привлекли внимание прежде всего. Однако этап поиска для местных материалов общекультурных аналогов пройден, и сегодня всё настоятельнее встаёт вопрос о сближении данных археологии и этнографии на региональном уровне.

В течение 1998 – 2003 годов Ветковским музеем народного творчества был проведен ряд комплексных экспедиций по собственной программе «Путями древних родов». Экспедиции ставили целью выявление традиций, прежде всего ткацких, размещённых вдоль притоков больших рек – древних славянских путей. Мы обследовали всю Беседь, часть Сожа и Ипути, поднимаясь последовательно по их притокам и ожидая, что именно здесь, на местах расселения «древних родов», могли сохраниться наиболее архаические черты культуры, в том числе и орнаментальных систем. Более того, мы надеялись обнаружить разные традиции ткачества и их связь с такими отдельными притоками.

Было выявлено около двух десятков традиций, издана книга [Арнаменты Падняпроўя. 2004]. Разные традиции сохранили в основе орнамента тканых рушников древний геометрический чин и по-разному его реализовывали, сохраняя постоянство своих композиций. В связи с тем, что традиции эти расположены вдоль соседствующих рек, близких к Десне, мы сочли возможным предложить вашему вниманию свои наблюдения по поводу представленного в ткачестве «ромба с крючками». Мы считаем, что «плотное» обследование традиций далее на восток может открыть новые обстоятельства существования символа в этнографических объектах и уточнить отношения с археологическими данными (помимо почепских и синьковских материалов нам известны белорусские «ромбы с крючками» и «крюки» на пряслицах раннего железного века и синхронных верхнедеснинским находкам (Арнаменты Падняпроўя, с. 25, 437, 438. См. также библиографию в этой книге).

Шесть приводимых сегодня браных рушников относятся к четырём традициям (названным нами по первому обнаружению их характерных черт): приснянской (правый берег Сожа и Бесядь вблизи устья), бабичской (Покоть, левый приток Сожа), неглюбской (междуречье Столбунки, левого притока Бесяди, и Вихолки, правого Ипути) и бобовичской (Вихолка, приток Ипути и Ипуть ниже её устья).

Рушник из Некрасова Ветковского р-на принадлежит приснянской (д. Присно Ветковского р-на) традиции. Для неё характерна композиция из продольных цепей ромбов (давних женских символов), чередующихся по конфигурации. Малые ромбы – «целые», концентрические, большие – раскрещенные. Символы возможно связать с разными состояниями «земли – женщины», (с целинным и девственным смыслом первого знака и с понятиями о браке и вспашке для второго). Чередуются также и два вида самих цепей. Раскрещенные ромбы (знаки нивы) в одной из них – ромбы с отростками («красующая», цветущая нива), в другой – знакомые нам ромбы с крючками, в древности, вероятно, такой ромб «был символом матери-земли плодоносящей, знаком плодоносящего поля» [Амброз А.К. 1966, с. 22]. Пульсирующая цепь на некрасовском рушнике вполне соотносится с идеограммой Древа жизни, один из вариантов которой начерчен на синьковском черепке. Более того, в композиции орнамента некрасовского рушника представлены все ромбические символы геометрического чина, соотносимого с земледельческим циклом и множественностью образов земли, как её понимали древние земледельцы.

На эту множественность обратили внимание ещё в начале 20 столетия, при изучении афинских земледельческих культов: земля вообще как смутное, неоформленное понятие; мать-земля как мать всего живого; земля-почвенная – как более близкий земледельцу образ; божество покрытого бороздами, вспаханного поля; божество спелого хлебного поля (Богаевский Б.Л. 1916, с. 96 и далее). Размещение ромбов на вертикальном «стволе-дороге», какое мы видим в Синьково, встречается и на некоторых рушниках приснянской традиции. Разница в строении «малых ромбов» рушника и археологической находки позволяет понять значимость косой штриховки для системы Синькова. Видимо, она могла обозначать как раз ту «стихийную ипостась» земли, которая часто в рушниках представляется нерасчленённым, «тёмным» ромбом и вариантами его местных названий: «глуховка», «глухая», «глухая-слепая» [Арнаменты Падняпроўя. Глава “Алфавіты мясцовых назваў арнаментальных элементаў па вёсках і традыцыях”, с. 73-163]. С другой стороны, археологический артефакт проясняет этнографический обычай, записанный нами: обвязывать оборки лаптей вокруг ноги девушкам – по косой, замужним – крестообразно.

Дальнейшие наблюдения за синьковской цепью ромбов показывают, что крюковатые ромбы также бывают раскрещенные и косоштрихованные. Эта «девственная урожайность», хотя и иначе выраженная, присутствует и в орнаментах рушников. Рушник из Несвоевки Новозыбковского р-на принадлежит неглюбской традиции (Неглюбка Ветковского р-на). Композиция здесь – поперечно-полосатый, зеркально-симметричный тип n-1-n, где n – число разноузорных полос до и после центральной, главной полосы. В «чине» несвоевского рушника есть и традиционное “крючье”, и “глухое”. Нами высказано предположение, что необходимость в двух урожайных знаках на рушниках обусловлена разным обрядовым отношением к яровому и озимому полю. Последнее – объект наиболее архаичных весенних обрядов, именно в нём на Вознесение “хаваюць Стрялу” (обряд имеет весьма глубокие корни). Возможно, перезимовавшая ржаная нива имеет признаки нового возрождения из зимы – смерти и, вследствие этого, символическое обновление девственности. Белорусское “жыта – дзеўка, пшаніца – маладзіца”, видимо, фиксирует это же отношение. Так или иначе загадочный рожаничный девственный знак присутствует и в синьковском археологическом артефакте. Известно, что зарубинцы знали и пшеницу, и рожь.

Любопытно, что традиционными для рушников являются ромбы с горизонтальным размещением крюков (как на синьковском черепке). Однако для рушника из Несвоевки характерно внимание и к «почепскому» археологическому варианту (с вертикальным размещением крюков). Эта черта усиливается в восточном направлении, где появляется знак, близкий почепскому даже по начертанию. Так, например, в рушниках соседней, бобовичской традиции (Старые и Новые Бобовичи Новозыбковского р-на. Традиция Ипути, тот же зеркально-симметричный тип, что и в Неглюбке, имеет, однако, особые узорные “колодки” – разделители главных полос орнамента). В одной и той же композиции присутствуют разные крюковатые знаки: горизонтальные “крючья” и вертикальные “козлы” (здесь и повсюду – местные народные названия). Вертикальные крюки имеют иную ритмическую и пропорциональную конфигурацию. Это похоже на переживание давнего взаимопроникновения двух вариантов геометрии друг в друга. Возможно, так взаимодействовали разные этнические традиции. Напомним, что на Ипути встречались когда-то радимичи и северяне.

Излюбленное для вертикальных знаков – чередование их с явно женскими, более того, с «девичьими» “лапками” (местное название малых целых ромбов с отростками. Ср. обращение к девочке: “Лапушка”). Предцентровые полосы рушника из Старых Бобович сводят как раз такие чередующиеся символы в “хоровод”. Здесь применены наиболее близкие почепскому знаку фигуры (они же – и в рушнике из Катич Новозыбковского района).

В центре же бобовичского рушника – «главное событие». Древняя пара женских знаков – ромб с отростками и ромб с горизонтально размещёнными крючками – возможно, имела когда-то значение магического утверждения (чтобы красующая нива дала хороший урожай, символы сменяют друг друга, “предсказывая” должное). Забвение достаточности такого “высказывания” и соседство с традициями вертикальных цепей приводят к перенесению акцента: в центре рушниковой композиции знаки удваиваются по вертикали, утверждая парность как брачный смысл. Такие знаки называются “зводжаными” – их сводят вместе.

Надо отметить, что совершенно отличающиеся от приснянской неглюбская и бобовичская традиции так же имеют в композиции одного рушника все знаки, развивая свой вариант древнего геометрического чина. Не значит ли это, что время происхождения рушниковых композиций относится к периоду ритуального применения этого чина и разного ритуального же его освоения?

Ещё одна традиция рушников, утверждающая свой вариант геометрического чина – бабичская (по д. Бабичи Чечерского р-на, р. Покоть, левый Сожа). В архаических крупных ромбах с отростками и крючками здесь подчёркнута их «одушевлённость»: знаки имеют глаза – “вочки”. Пара женских знаков “лапа” – “крючье”, которую мы видели в несвоевском и бобовичском рушниках среди других символов, здесь представлена в наиболее чистом виде: рушник из Фёдоровки (Ветковский район) трижды повторяет одну и ту же узорную полосу, причём размещение двух знаков асимметрично. Тройной повтор напоминает некое магическое заклинание с прозрачным смыслом. Сохранность асимметрии возможна только в сохранении и ритуального её «разрешения». Такой древний тип представляет традиция Красного угла со сведёнными вместе (под иконой) узорными концами рушника. Именно так композиция становится восстановленной и симметричной. И в рушниках бабичской традиции можно отыскать все типы ромбов в одной орнаментальной композиции. Однако часть из знаков редуцирована до вспомогательных. Выделяются одна – две главных фигуры. На разных рушниках они разные. Это напоминает разные темы моления. Только в сумме тканей мы получаем весь чин.

Итак, разные традиции тканых рушников удерживают и реализуют единый древний чин геометрических знаков по-разному. Для каждой из них восстанавливается своя логическая схема, восходящая к архетипам древнего мышления и порождения текстов, направленных на магию плодородия. Чрезвычайно важно для понимания этого восприятие орнаментальных композиций рушников самими носителями традиций. Так, программным для нас оказался эксперимент с предъявлением рушников разных традиций старой неглюбской мастерице. Мы были увлечены тогда поисками «древних» знаков и показывали очень пожилой женщине узоры именно с “крючьем”. Она с удовольствием показала и назвала на неглюбском рушнике и “крючье”, и “лапы”, и “вядзьмедзькаў”. Однако, взглянув на другие композиции с тем же “крючьем”, женщина не узнавала их, твердя: “Ета ня неглюбська, чужасельска”. Так мы поняли, что любая композиция орнамента воспринимается не как сумма знаков, но как некое пространство. Именно в его строении и возникает верная последовательность символов, опознаваемых внутри композиции. Таков рушник из неглюбского посёлка Гибки, ныне отселённого. По краям композиции расположены стихийные символы – “вядзьмедзьки” (“мядзьведзьки”). Мы не станем здесь воспроизводить богатый образный ряд медведя в традиционной культуре, однако отметим его краевую, «стихийную» позицию и архетип «чужого». Ближе к центру расположены знаки девственной земли и её растительной силы – целые ромбы с отростками. Местное название “лапы” связано и с переживанием зооморфных образов. В центре – знаки культурного поля и урожая – пара “крючьев”.

Возвращаясь к археологическим символам с Судости, следует отметить, что все сосуды и их черепки с нанесёнными знаками найдены не в погребениях, а на территории селищ и даже в самих полуземлянках. То есть, «официальный» погребальный обряд этих знаков на керамике не использует. Далее, если рассматривать поверхность сосудов как модель космологическую, то размещение знаков может свидетельствовать об их отнесении к тому или иному ярусу модели мира. Синьковская вертикальная цепь ромбов нанесена на верхней, вертикальной же части миски, и это логично для размещения «древа жизни», соединяющего небесный и земной ярусы (подобную функцию выполняют рушники с вертикальными цепями ромбов, размещённые вертикально в верхней части дома – в Красном углу). Почепские же ромбы с крючками расположены по-разному: как ниже плечиков горшка, в зоне «земного яруса», так и на донышке миски, на «оборотной» стороне мира. Это «перемещение знаков» вызывает ассоциации с обрядовым использованием, а именно ритуальным перемещением в пространстве реального мира рушников (вместе с чинами знаков на них). Так, их разная пространственная ориентация (вывешивание, постилание, связывание и т.д.) даёт им возможность осуществлять символическую связь не только между верхним и средним ярусами мира (в Красном углу). Это и установление связи между «мирами» разных родов (постилание рушника в качестве «моста» через порог дома свекровью для молодой), и связь с миром предков (многочисленные примеры в погребальном и поминальных обрядах, ср. неглюбское: «Рушник – ета ж дарога на неба»). Это и обращение к миру стихийному, хтоническому (обряды вызывания дождя, использование рушников на криницах, а также однажды зафиксированные поиски утопшего с помощью пускания в реку рушника с узором “крючье”). Это и моделирование священного пространства, через которое должны пройти ритуально отмеченные объекты (от участников свадьбы до младенца или даров – того же хлеба с солью).

Чрезвычайно редкое и «случайное» помещение знаков на сосудах и почти непременное исполнение «узоров» на пряслицах этого же времени свидетельствует о возможной смене материала, объектов и техник передачи символической информации в период зарубинецких древностей. Знаки на глиняных пряслицах остаются последним «чином» керамических объектов, ближе всего соприкасающихся с новым (?) носителем магической информации – нитью (с её ролью исполнителя знаков на ткани и в самом ткачестве; ср. весьма характерную, хотя и «пространственно далёкую» характеристику ведьмы того времени: Магию знает она, заклинанья восточные знает… Ведает свойства и трав, и льна на стволе веретённом…) [Овидий, 1983, с. 35]. В таком случае, «архаичное» помещение символов на сосуды (иногда они наносились уже на обожжённую поверхность) [Амброз А.К., 1964, с. 70] может характеризовать их участие в календарных обрядах домашнего исполнения (обычно архаизирующих). Археологи пишут «о дроблении общинного имущества» для Десны этого времени. Урожайные знаки вполне подходят для гаданий об урожае (что свойственно и для недавних народных гаданий святочного цикла). При этом характерно применение разных предметов, выполненных в разной технике – как комплекса атрибутов гадания. Так и для наших мест: и сосуды (горшок и миска для кутьи), и ткани (рушник, заменяемый в Красном углу перед Рождеством, скатерть, постилаемая поверх сена) – участвовали в таком обряде наряду с зёрнами, стеблями растений. Кстати, об урожае тех или иных культур гадали по стеблям диких злаков, которые вытаскивали из-под скатерти святочного стола, постеленной по сену. Это символическое обращение «с конкретным вопросом» к нижнему миру соответствует подобному же «обращению» на почепской миске: там урожайный знак помещён на донышке. Возможно, донышко контактировало с чем-то, символизировавшим «низ», откуда и должен был получаться ответ.

Поражает устойчивость форм геометрических знаков, проходящих через тысячелетия. Так, на верхнедеснинских артефактах они вычерчены прямыми линиями, не связанными с пластикой глины и формами сосудов. В системе ткачества они упорно реализуют свои очертания, хотя для этого потребовалось изобретение наиболее трудоёмкой техники: ступенчатого исполнения диагональных линий.

Знаки кажутся совершенно немыми и непонятными. Но в последних, новых изменениях орнамента рушников, переходящих на изобразительный язык растительных мотивов, внезапно обнаруживается, что значение этих выступов и крюков понятно мастерицам. Они «переводят» с древней геометрии: ромб с выступами может заменяться ромбом с растущими из него колосьями, реалистически трактованными. Или же из ромбической фигуры диагонально прорастают цветущие ветви.

Понимая, что только ритуальные действия могут поддерживать древнюю семантику, мы изучали формы и геометрию знаков, наносимых на землю во время обрядов вызывания дождя, а также формы ритуальных объектов из природных материалов. Кажется уместным привести здесь формы дожиночных крестов и так называемой “бороды”, изготавливавшихся из срезанных и растущих колосьев в конце жнива на краю поля (д. Столбун Ветковского р-на, р. Столбунка, левый Бесяди). Мы видим последовательно складываемый знак (в плане – «ромб с крючками») – причём, его геометрия наиболее логична, символична и естественна. Она имеет самое непосредственное магическое значение: дожиночный крест переносился в Красный угол, а после пребывания в верхнем («небесном») ярусе дома – возвращался в поле, где его зерно добавлялось в семена нового посева для обеспечения хорошего урожая.

Формы дожиночных “бород” весьма разнообразны, как их образы и названия, они известны всему славянскому миру. В Ветковском р-не удалось записать среди прочих и название “козёл”, прямо совпадающее с названием одного из орнаментальных элементов (по происхождению – плодородный мужской знак с весьма древними корнями зооморфной образности). Среди образов “бороды” – и разные виды строений, двора, загона и жилища (для бога, духа нивы). Возможно, к раздвоенным вильчикам крыши имеет отношение и почепский знак. Однако одним из древнейших является плотный настил в виде орнаменально «заштрихованного» геометрического знака (треугольника, прямоугольника) из колосьев – имеющий значение постели для бога (известно по владимирским материалам) [Славянские древности, с. 231-232]. Так или иначе в конструкции “бороды”, как и в фигурах ромбического орнамента всегда реализуется ещё индо-европейская сема “место” (священного общения и “зачина”). Это же можно видеть и в почепском знаке.

Ни в коей мере не претендуя на историчность реконструкции, мы попробовали изготовить из колосьев геометрические знаки нашего тканого орнамента. Почепский знак сложился так же естественно. Правда, вместо подстилки – «самана» из колосьев удобно положить и ткань, как это делают под нашими деревенскими “бородами”. И ставят туда угощение для божества.

• Амброз А.К. К истории Верхнего Подесенья в I тысячелетии н. э. // СА. – М., 1964.– № 1, с. 56-71.
• Амброз А.К. Раннеземледельческий культовый символ («ромб с крючками») // СА. – М., 1966. – № 3, с. 14-24.
• Арнаменты Падняпроўя. – Мн., 2004.
• Богаевский Б.Л. Земледельческая религия Афин. І. – Пгр., 1916.
• Заверняев Ф.М. Почепское селище // Новые данные о зарубинецкой культуре в Поднепровье. – МИА. – М., 1969. – № 160, с. 88-118.
• Публий Овидий Назон. Любовные элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии. М., 1983.
• Славянские древности. – М., 1995.

Нечаева Г.Г.
Ветковский музей народного творчества,
Беларусь